О любви и бессмертии

… но голый дождь, фонарный свет
и ветер в листьях,
Вот лист, завёрнутый в сюжет
похлеще Кристи!
Я вижу трупики в траве:
оса, цикада…
Сухие листя в голове.
Зачем? Не надо!
Кто эти трупики накрыл
тончайшим снегом?
И закружил. И закружил.
Моя омега.
Неужто никогда не стать
уже весенним?
И меж сугробами мелькать
безвестной тенью?

Неужто листьями любимых рук
был этот смёрзшийся и ломкий круг?

… но голый дождь, фонарный свет
и ветер в листьях,
Вот лист, завёрнутый в сюжет
похлеще Кристи!
Я вижу трупики в траве:
оса, цикада…
Сухие листя в голове.
Зачем? Не надо!
Кто эти трупики накрыл
тончайшим снегом?
И закружил. И закружил.
Моя омега.
Неужто никогда не стать
уже весенним?
И меж сугробами мелькать
безвестной тенью?

Неужто листьями любимых рук
был этот смёрзшийся и ломкий круг?

ЩЕРБИНКА

Если в жизни проран иль брешь,
да хоть маленькая щербинка…
Подойди к своей половинке –
обними, поцелуй, утешь.

Опять над городом чумной кружится дух,
сгребая плотников, монахов, повитух.
Грунтовой улицей перчаточника сын
идёт за перьями в укромный магазин.
Вот-вот почувствует: пора, Уилл, пора!
Джульетта мечется на кончике пера.
И собираются со всех краёв Земли
шуты, любовники, злодеи, короли…

Чума на убыли. Живее в кабаках.
И птичьих масок больше нет на докторах.
А в магазинчике всё просто и старо:
“Пишите вечно, сударь! Пенни за перо!”

Ни глаз, ни губ, ни малого движенья.
Непропечённый пресноватый кекс.
Возможный при большом воображеньи,
но всё же мёртвый виртуальный секс.

Ни голоса и ни рукопожатья.
С ним не нырнёшь в пахучий летний луг!
Доступный, словно кнопка при нажатьи,
но всё же мёртвый виртуальный друг.

Но мы упорно множим виртуальность,
гниём под моросью, не прогорев.
Как будто настоящую реальность
познать сумеем, только умерев.

Когда хрипит весенний гром
и чувств своих не разберёшь,
приходит женщина в твой дом
и обнажается, как ложь.

Ладони сложены в мольбе.
Земных страстей уже не ждёшь.
Приходит женщина к тебе
и обнажается, как нож.

Живём по совести рябой!
И перед кем держать ответ?
Но вновь она перед тобой.
И обнажается, как свет.

Игрушки детства, бабушкин компот…
И мама за руку меня ведёт.
Близки качели, далеки врачи.
И это - чистой памяти ручьи.

Влюблённость, споры, дружба навсегда…
А после - страны, города, года.
Тобой согрета каждая строка.
И это - чистой памяти река.

А нынче мысли - шелестом в саду:
как тихо маму за руку веду,
как Божьим даром - каждая заря.
И это - чистой памяти моря.

И я нырну из городов и стран -
нет, не в тоннель, а в чистый океан.

Трепещет каждая минута:
не сбейся, не нарушь!
Лишь память - призрачным приютом
для поседевших душ.
Там нету сложных построений:
висячий шаткий мост
туда, где так прозрачны тени
и так сердечен тост.
Там свет свежей, душевней скрипка…
Но там ли вижу я:
мерцает мамина улыбка?
Или в иных краях?
Куда же - не соображу -
я мост перехожу?

У больничной койки - несколько родных.
Последняя улыбка - как последний стих.
И кажется, что - Господи, спаси! -
Земля сойдёт с испуганной оси.

Глаза закрыть и двери - и чьим-то кормом стать?
Иль между душ заблудших бродить, как призрак-тать?
Зачем же этот мир тогда придуман был Творцом?
И почему тогда у нас улыбка пред концом?

Линия прямая. Пульс, как ветер, стих.
У больничной койки - несколько родных.
Счастье - рядом с ними жить и умирать.
Расставаться, чтобы встретиться опять.

На полуслове прерван разговор.
Ничто не искажает отражений.
Нет статики, но нету и движенья.
Заклинило на жёлтом светофор.
Стеной фигурной - зимний водопад.
Религий нет, но нету и безверья.
Скрипучею никто не скрипнет дверью.
Мы в будущем, как много лет назад.

Я б в этой паузе замёрз, завис, застыл!
Но есть река: до устья от истока
жива. И не прервать её потока.
И я люблю тебя, как и любил.

Пожары ярче каминов.
Пещеры глубже глазниц.
Грозы обильнее плачей.
Ветры быстрее птиц.

Пещеры желаний, пожары!
И ливень, и смерч по весне!
Проверьте любовь после страсти,
проверьте любовь в тишине.

Она обернётся камином
и мягким мерцанием глаз,
нелепой случайной слезою
да птицей, зовущею нас.

Три прощальных поцелуя:
кратких, жадных, навсегда…
Может, все, кого люблю я, -
только ветер и вода.

Ветер на воде, отзовись во мне.
Ветер, мы с тобой на одной волне.

В небе воля птичьим стаям,
в океане им - еда.
Может, всё, чего желаю, -
только ветер и вода.

Что сказать в последнем тосте?
За счастливые года!
Пусть же всё, что будет после, -
только ветер и вода!

Ветер на воде, отзовись во мне.
Улетим с тобой на одной волне.

Жизнь у птиц не очень долгая,
но их песни звучали и будут звучать.
Это также относится к соло шмелей,
а ещё к адажио трав и цветов.

Кто-то родится - и всё понесёт на руках.
А я угасаю, как, в ночь погрузившись, река.
А я угасаю, как всех переживший старик:
без ответа биенье. Cъеденный стенами крик.

Но стоит переродиться для новых вечных открытий:
снова открыть мелодии птиц,
снова открыть шмелиный джаз,
снова открыть улыбки цветов.

Чтобы всё опять понести на руках,
не страшно угаснуть, как, в ночь погрузившись, река.
Коль знаешь: угаснув, как всех переживший старик,
биеньем пробьёшься сквозь съеденный стенами крик.

Те женщины, кто с вами много лет…
И часто устают, и многого не помнят.
И тянет, пробежав по всей земле,
вернуться и прилечь в уюте ваших комнат.

И больше старый парк, и молчалив обед.
Касание руки, улыбка мимоходом.
Но с вами -с вами же! - они так много лет.
Тропиночки морщин, как прожитые годы.

Но словно невзначай к вам лучик проскользнёт,
чтоб в сценке бытовой по всей душе пролиться:
посмотришь, как она за фильмом прикорнёт,-
и плакать хочется, и хочется молиться.

Неброский и обвешанный детьми…
А мы за ним - к вершинам мирозданья.
Но не к богам, придуманным людьми.
К Творцу, непостижимому сознаньем.

Нефертити и Эхнатон,
заходящему солнцу отвесив поклон,
упали на ложе.
Давай и мы тоже!

В корне мы все – африканцы.
Голос срывался на хрипе…
То были жаркие танцы.
То был весёлый Египет.

Когда решишь, что мир суров и слеп,
забудь о том, что ты Аменхотеп
очередной. Ты солнцем побеждён,
единственный на свете Эхнатон.

Пусть жизнь течёт сквозь мир водою в сите.
Нас помнит солнце, любит Нефертити.

А может, жизнь не так уж непролазна…
И нету мест отверженных и грязных.
Ведь, если верить христианской вере,
в хлеву рождаются не только звери.

Я в коме был, я видел всё на свете:
друзей ушедших в золотистом лете,
тоннель туда, где в необъятном зале
Вивальди и Бетховена играли.
И радости, неведомые телу…
Мне умирать не страшно в стенах белых.
Но, если бы всё это мирозданье
последнее исполнило желанье…

Есть пруд в местах, где жил я до палаты.
Сейчас весна, и в нём уже утята…
И я хочу - хотя бы пять минут -
обняв тебя, смотреть на этот пруд.

А если 60, то что считать итогом?
Выходишь в Божий мир, впиваешься в дорогу,
и окон огоньки навстречу нам летят.
Но были б 60 прологом к эпилогу,
когда б её родной, её хранящий взгляд
мой путь не освещал сквозь сумеречность дат.

Рассветов и радостей прошлых мираж,
распоротый холст и заснеженный пляж.
И не отозваться на ласку и клич.
Паралич.
Внутри него – танцы, друзья и любовь,
парижский художник, карибский прибой…
Но не отозваться на ласку и клич.
Паралич.

Иной же гарцует, как чёлн на волне.
И пляшет, и машет, но что в глубине?
Ведь не отзовётся на ласку и клич.
Паралич.

А эта палата – ай, не на века,
нависшая всей белизной потолка.
И ты отзовёшься на ласку и клич –
и телу останется твой паралич.

Магия и грусть пустого зала,
школьных коридоров в Рождество…
Вьюга ошивалась у вокзала,
час - и целый город занесло.

Зал дождётся вечером спектакля,
школа в январе - учеников.
Сердце замерцает рампе в такт ли,
огонькам ли дальних поездов…

Всё сильнее партитура света,
всё слабее повседневный бег…
Виден путь, нашла дорогу к лету
ласточка, впечатанная в снег.

Кровь уже не мечется по кругу,
потому что крови больше нет.
Вьюга. Вьюга. Вьюга-вьюга-вьюга.
И не покорившийся ей Свет.

Опять задержалась луна
на утреннем солнечном небе.
Подбросить - и выкинет жребий,
орла или решку, она.
А в небе чудак-самолёт
меж солнцем летит и луною.
Над нервной планетой цветною,
крестом осенив небосвод.

Летай-не летай в облаках,
гадай-не гадай на светилах,
раз бедствие - души в могилах,
то радость - тела на крестах.
Побойся душою бродить,
легко надорваться и треснуть.
А заживо трудно воскреснуть,
но надо, коль хочешь любить.

Висит моя жизнь на седом волоске.
Но сразу за окнами, невдалеке
усыпано нотами небо в ночи.
Не хрипом – аккордом пускай прозвучит
последний мой вздох.

На тусовке, в душном зале
с нею встретились глазами -
и любовниками стали
на один короткий взгляд.
Маскарад!

Без особых сожалений
обречённый на забвенье,
силою в одно мгновенье
нас ошеломивший взрыв.
Перерыв.

Что осталось? Лёд в стакане.
Проблеск для воспоминаний.
Неназначенных свиданий
неутекшая вода.
Ерунда!

Какая древняя волна!
Над нею звёздное броженье.
И воет полная луна
на собственное отраженье.
Дочеловеческий инстинкт
доводит всех до крайних точек.
И обращается в интим,
что ни случится этой ночью.
Пиратским тёмным кораблём
к тебе я выскользну из тени.
Ни звука не произнесём.
Сплетёмся тихо, как растенья.
Но все ночные огоньки -
и маяки, и теплоходы
поднимут морды, и гудки
зальются в лунную погоду.
И снова тишь, и слышно лишь
два голоса: вода и ветер.
Но тихое "ведь ты не спишь?"
опять закрутит всё на свете.

И отразится в нас луна.
Мы знаем, чем она полна.

Менялись мысли и менялась речь.
И неизменны только два устоя:
стараться эту женщину беречь
и аплодировать актёрам стоя.

Менялись страны, знаки у дорог,
менялись реки и менялись горы.
По-прежнему любимую берёг
и стоя аплодировал актёрам.

Переродившись, всё переменю.
Но, буду солнечным, дождливым или мглистым,
а эти две святыни сохраню:
беречь тебя и почитать артистов.

Фальшивящий, как перевод,
пугающий, как детский череп,
какой-то звук меня зовёт
туда, где ни во что не верят.
Там ни ручьёв, ни трав в росе.
Там коченеют мозг и руки.
Там этот звук съедает все
достойные вниманья звуки.

Но, лишь услышу шёпот твой
с утра, с рождением рассвета,
как музыка вернётся в строй,
цветенье обретут сюжеты.
И я пойму в который раз,
насколько жизнь неистребима.
Что у Творца не божий глас,
а шёпот голосов любимых.

Я ухожу иль просто засыпаю,
но только уплывают голоса.
И лишь на абрисе земли мерцают
аэродромы, города, глаза.

Я ухожу иль просто засыпаю,
но все давно исчезли голоса.
И лишь на абрисе земли мелькают
эпохи, жизни, милые глаза.

Я ухожу иль просто засыпаю,
меняю сроки, страны, голоса.
Но каждый раз, как только улетаю,
мне видятся всё эти же глаза.

Он жил на пятом этаже
хрущёвки старой.
Она на первом этаже
в подъезде том же.
И в годы школьные не раз
он к ней спускался.
И в годы школьные она
к нему взбегала.
То за резинкой, то помочь
решить задачку.
Но стали взрослыми они -
и полюбили.
Причём друг друга, а не там
кого-то где-то.
И с лестницей произошло
такое диво:
к кому бы кто ни забегал,
он поднимался.
По той же лестнице нельзя
теперь спуститься...

К любимым, знаете ли, можно лишь подняться.

Утренний, ещё прохладный пляж,
помаши-ка на прощанье чайкой.
Кто я? Чьих-то ясных глаз мираж?
С тёплых уст сорвавшаяся байка?

Тело ликовало и душа
то в любви, а то в морских купаньях,
в том, что постигаешь не спеша:
в операх, в картинах, в расстояньях...

Белый ветер в золотых волнах
хулиганит нынче спозаранку.
Кто я? Нота в чьих-то светлых снах?
Чьих-то бед счастливая изнанка?

Нет, как все: топчусь, юлю, молю...
И тебя люблю. Тебя. Люблю.

Я жил среди родных людей,
я ласточкой влетал в весну,
покуда нечисть от властей
вновь не затеяла войну.
И парень (Господи,беги!)
в мои зачисленный враги,
меня тихонечко убил,
и я тихонечко уплыл.
И замерла в слезах жена,
и на пол сели старики,
поплыли детские зрачки.
А я прошу тебя, война:
у дома их остановись,
не доберись, не доберись.

Он жил среди родных людей,
он ласточкой влетал в весну,
покуда нечисть от властей
вновь не затеяла войну.
И тут я (Господи, беги!),
в его зачисленный враги,
его тихонечко убил,
и он тихонечко уплыл.
И замерла в слезах жена,
и сели на пол старики,
поплыли детские зрачки.
А я прошу тебя, война:
у дома их остановись,
не доберись, не доберись.

Жара, скорпионы и занавес дюн везде.
Но эта пустыня выходит к большой воде.
Выходит на низкий, горячий, сухой откос,
с которого виден твой парусник-альбатрос.

Nadar y volar!

Чужие улыбки, часы да весы лови!
Но эта пустыня выходит к большой любви.
Там долгие годы и ветер её волос.
Там виден с откоса твой парусник-альбатрос.

Nadar y volar!

Вот это и помни: не знойную маету,
а то, как любил, как пустыня была в цвету.
И птицей морскою покинешь ты свой откос.
Ты воздух и волны, ты парусник-альбатрос!

Nadar y volar!

Уходишь прочь от лета и зимы,
от пресной повседневной кутерьмы.
И, чтобы всё ненужное отсечь,
ты обнажаешь женщину, как меч.

Уходишь прочь от лета и зимы,
от пресной повседневной кутерьмы.
И, чтобы всё ненужное отлипло,
как женщину, ты обнажаешь скрипку.

И может, с этой женщиной вночи
вы так остры, что ржавеют мечи.
А может, этой скрипкою влеком,
вдруг обращается клинок смычком.

… а знаете, там не всегда тоннели…
… а знаете, там иногда и крылья…

Вот светофор у поворота к дому.
Вот ресторан: буррито с маргаритой.
Аэропорт, взлетают самолёты,
а я без них – в любую точку мира.
Я огляжу картины на Монмартре
и пляжную возню на Юкатане,
послушаю «Богему» в Мариинке,
узнаю каждого в толпе нью-йоркской.
Так много городов, морей, народу!
И только ты одна сидишь на кухне
и всхлипываешь над остывшим кофе…
Такое вот приснилось нынче ночью.

И я хочу на кухне задержаться,
подуть на кофе и сказать два слова.
Я не готов пока что возвращаться!
А крылья, кажется, уже готовы.

Полтораста лет назад я парижский пекарь.
Выпекаю булочки для Тулуз-Лотрека.
Крендели и пончики для Золя,
торты для балетного короля.
А когда испёк с корицей
золотой багет
то женился на певице
самых жгучих лет.

Полтораста лет назад -
налетай, богема!
В круассане шоколад-
это же поэма!
На листе шедевры и на холсте
пишутся под булочку в животе.

... Всё написано и спето,
и тускнеет свет.
Закажи мои багеты
через интернет.
Век иной, другие лица,
но забвенья нет.
У дверей доставка пиццы,
но со мной опять певица
тех же жгучих лет.

Может, мы – недолётные птицы.
Мы живём у холодного моря.
Мы к теплу не устанем стремиться.
Мы живём у холодных морей.

Мы – светил недоласканных стёкла.
Тёмный ветер скрипит кораблями.
Сердце жжёт, а одежда промокла.
Тёмный ветер скрипит в кораблях.

Где-то солнце взойдёт ананасом.
Наше солнышко – клюква в тумане.
Тихий вой предрассветного часа.
Наше солнышко – клюква, туман.

Может, мы – недолётные птицы.
Посмотри на меня, дорогая.
Но к теплу не устанем стремиться.
Посмотри на меня, дорогой.

Закройся в комнате, не береди дорогу.
Далёких стран мечтаньями не трогай.
Предай свой храм, влюбившись в катакомбы.
Закупорись от жизни чёрным тромбом.

Но есть дороги, что не отказаться.
И храмы, где не выйдет притворяться.
И женщина уже готовит ужин –
и ждёт тебя, и ты ей очень нужен.

Хэппи энд мне настойчиво снится:
умираю в портовой больнице.
Мир сужается в точку ухода,
но я слышу гудок теплохода.

Как хорошо бы знать, когда умрёшь!
Чтоб строить планы иль успеть проститься.
На исповедь осталось, на кутёж,
на долгий путь иль краткую страницу?
Неведомое, ты всегда молчишь.
А хочется узреть моря из чащи.
Предугадать в Лютеции Париж,
в тебе – любовь всех жизней предстоящих.

Спелее солнца будут манго.
Ай, театральные огни!
У нас квикстеп, на юге танго…
К рассвету яркому прильни.

А я ушёл в другое царство.
Впечатан в лёд, взлетел в огне.
Лишь бесполезные лекарства
остались в память обо мне.

Я царствую в царстве разбитых на ноты зеркал.
Кувшинки Моне полетели – и вымок Шагал.
Актёры смеются и прячутся где-то за мной.
И вкус морской соли, когда захлебнёшься волной.
Стать ребусом в мире беспечных загадок любви.
Круизный кораблик, аккордом качнись – и плыви.
Дороги ветвятся, сливаются, вьются, но вот.
Над старой кофейней летит молодой самолёт.
Быть оперным богом поющих солдат и жрецов.
Не дай маме с папой ни матерью стать, ни отцом.
Лишь флейта и птица, лишь флейта и птица нам вслед.
Люблю тебя так, что не хватит всех прожитых лет.

Нет разлук. Все разлуки - бред.
В те края, где всегда светло,
может, я унесу свой свет.
Но оставлю тебе тепло.

Нас с тобой эпилогом
не отсекут.
Нам осталось так много
ещё секунд!
Будут лёгкими плечи
и ясным взгляд.
Будем праздновать вечер,
а не закат.

Иногда как вопьётся в зад
юношеский азарт,
хочется написать
стихи, чтобы всех взбесили.
В клише, словно в клёшах - или:
«Сижу, а на мониторе
звёзды падают в море,
элегантно, как мухи в суп.
Плюх - и труп!»

А можно вовсе без тропов,
что-то из попа:
«Фью, фью, фью,
я люблю малышку Сью!
Хопа!»

Но есть одна женщина, мы с ней уже много лет:
если умру, её любовь превратит меня в свет.
Но о ней не напишешь стихов
без дураков.
Буду-ка лучше писать про супы да мух,
чтобы коробило слух.
А о ней - все слова перетрутся в пустую смесь.
Потому что она, понимаешь ли, просто есть.
Коснёшься её глазами -
слова умирают сами.

Может быть, пена сверкнула
иль померещилось в зной:
белая мчалась акула,
парус неся над волной.
Может быть, глупые слухи
ветер несёт, но пока
стаей акул белобрюхих
быстро скользят облака.

Кожи солёной посулы
и полумокрых волос.
Хищной изящной акулой
что-то во мне пронеслось.
Помню, как ты изогнулась.
Помню, в открытом окне
пляж изогнулся акулой,
вторя тебе и волне.

Тумбочка. Кровать. Зима.
Вместо комнат - закрома.
Льдом, а может, паутиной
скован дом,
но трещат уже картины
над столом.

Мне кажется, во мне другой человек.
Мне кажется, я доживаю свой век.
Любимая, мне не дожить до огня.
Любимая, ну кто там вместо меня?

Штопор. Мозг. Но не смеши:
штопором не вскрыть души.
Потому торосы комнат
растоплю.
Я тебя уже не помню,
но люблю.

Другой во мне нырнёт в нейронный прибой.
Другой во мне всё так же связан с тобой.
Приди ко мне в паучий морок палат.
Приди ко мне. Я буду рад, буду рад.

Мой городок - заброшенный, заветный.
Совок и мяч в песочнице бездетной.
Листок в линейку тлеет в травах сорных
да раструб ржавый солнечного горна.

Ленивым ластом, как тюлень,
поводит ночь, и мы сдаёмся.
А многие уходят в день
и ждут, пока мы к ним вернёмся.

Мой городок заброшен, да и ладно!
Там нет тебя, а здесь нам так отрадно!
На тёплый свет, к друзьям или кумирам,
плывём на ластах сумрачного мира.

Но помни: скроюсь я не в тень,
когда с тобою разойдёмся.
Любимые уходят в день
и ждут, пока мы к ним вернёмся.

Не хватает раздумьям поэта,
не хватает художника снам,
не хватает негромкого света,
пробегающего по нам.
Это штилем придушенный ветер
иль упавшая в айсберг звезда,
что ещё существуют на свете,
но плывут неизвестно куда.

Только кто же отменит штиль, как не сам ветер?
Кто растопит айсберг, как не сама звезда?
Почему же мы грезим о книжном каком-то поэте?
Почему же художника ищем в музеях тогда?

И сказал я себе: смотри,
это всё у тебя внутри.
Глядь: и вправду мой мир нутряной
весь заполнен тобою одной.

Одной щекою к тебе, другой к восходу
просыпаюсь и вижу: ветер бьётся о воду,
рыбина бьётся в клюве у пеликана,
маленьким пульсом огромного океана
бьётся синяя жилка у тебя на виске.
Остров трепещется вдалеке.
Первой вестью с него – растаман,
пеликан.

Волнительно, нежно, глубоко
с обеих сторон пробужденье.
Остров, казавшийся птицею мокрой,
вдруг вблизи распластался тюленем.
Ты потянулась, – и в каждом луче огонь:
маленьким солнцем всходит твоя ладонь.
И куда ни посмотришь – остра, свежа и проста –
нагота.

Теплоход на рассвете
то летит, то плывёт.
И к киту, как к планете,
не спеша пристаёт.

Пляж багамский на мониторе
обнажённый.
Ты так любишь купаться в море:
бульк – и в волны!
Ты солнцу улыбаешься и просишься в стихи…

Ты с бокалом шабли в Париже,
на Монмартре.
Что о нас Дебюсси напишет,
Ренуар ли?
Аккордеона слышатся у Сакре-Кёр мазки…

МетропОлитен – опер герцог,
бард богемы.
Рук коснувшихся наших скерцо
так не в тему.
Но столько лет поёт, звенит хрусталь твоей руки…

В нашем доме – картины, маски,
статуэтки.
Были разных краёв и сказки,
мира метки.
Уткнись в футболку носиком: ни бед, ни лет, ни зги…

Ты солнцу улыбаешься и просишься в стихи.
Аккордеона слышатся у Сакре-Кёр мазки.
И столько лет поёт, звенит хрусталь твоей руки.
Уткнись в футболку носиком: ни бед, ни лет, ни зги…

Жизнь моя, носопырка, береги себя, береги.

Горести очень часто легче делить, чем радость:
не очень-то мы умеем быть счастливы за других.
Но я увидел влюблённых в зиме городского сада.
Они меня вдохновили на этот нехитрый стих.

Темнело. Снежок срывался несмелый, как юный голос,
да, чиркнув по лицам спичкой, порыв ветерка удрал.
Тут выбился из-под шапки её заснеженный волос,
а он так сентиментально обратно его убрал.

И вовсе не друг на друга - под ноги они глядели.
Романсом негромким плыли из глубины веков.
На ветке, как ангелочки, три снегиря сидели.
Я попросил их о счастье для этих двух стариков.

Проще, пожалуй, не выдумать мне картины
(метафоры скиснут и образы разбегутся):
в пространстве прощались женщина и мужчина.
Молил остающийся: "Всё же попробуй вернуться!"

Было пространство наполненным или голым,
только лакал его, будто бы кот из блюдца,
и выл силуэт, сохранивший один лишь голос:
"Любовь моя, всё понимаю... Попробуй вернуться"!

Ты, уходящий своей, не своей ли волей,
у самой межи попытайся на миг оглянуться.
Кто-то согнулся колосом сбитым в поле.
Ты ему помаши. И попробуй... попробуй вернуться.

Лопухи, петухи да козы…
Но сворот и – сойти с ума! –
неизведанный город Мозырь
мне протянет свои дома.
Пусть не выдадут залпа пушки,
что на Замковой на горе, -
голубых куполов церквушка
улыбнётся мне на заре.
Манной кормимся или хлебом,
тяжелы иль легки года,
в куполах отразилось небо,
в пароходстве речном – вода.
То ли пыльные танцы лета,
то ли снежные танцы вьюг, -
этот город окутан светом:
там есть сердце твоё, мой друг.

Пхов на Припяти сжат морозом.
Город замер, как белый конь.
Только чудится: дальний Мозырь –
это просто твоя ладонь.
Мне протянутая ладонь.
Незамерзающая ладонь.

Приехали. Дома. Надеждой маячат
нам новые горы, моря, города.
И всё это важно и многое значит,
когда ты со мною. А так - ерунда.

И ёжики звёзд, и рассветов лисицы
тем радуют больше, чем больше седин.
Спектакли, концерты... Родителей лица
всё глубже уходят в провалы морщин.

А дети нам верят, пока они дети...
Но вот невозможно смести со скамьи
стихи и картины, и солнце, и ветер,
заботу, тревогу и ласки твои,

твой взмах из окна, лишь домой подрулю...
Мне просто тепло. И я просто люблю.

Дом затонул в ночи.
Словно огонь свечи,
лестница вьётся.
В травы вросла стена.
Молча рябит луна
в брюхе колодца.

Старых стихов строкой
мерно скользит покой
по коридорам.
Виден ли силуэт,
шутит ли лунный свет
с рюмкой ликёра?

Мы для того и тут,
чтобы создать уют
лестницам гибким.
Слившись - не разорвёшь, -
в свете блеснём, как нож
или улыбка.

Осень. Последние осы.
Рыжие листья и косы.
Песчаные длинные косы
и косы возврата домой
острей перед новой зимой.

Зыбко. Последняя скрипка.
Чистых мелодий улыбки,
речушки и моря улыбки,
не тронуты острой зимой,
со мною уходят домой.

Скоро. Последние сборы.
В лёгкие эти просторы
оркестры, дома, разговоры
не унести никогда.
Музыку? Музыку - да.

Белые лотосы
раскрылись на солнце:
ладони любимой.

Нет, это не хокку.
Стрекозы на лотосах –
губы мои.

Стрекозы на лотосах –
к губам поднесённые флейты.
Я путаюсь в образах.

И только лишь музыка,
вот эта мелодия,
только она…

Скажи мне: “Словно на концерте!” –
и невзначай коснись рукою.
Шашлык дымится. Над рекою
порхает бабочки конвертик.

Там интегралы серых цапель,
и вечно что-то ищут ивы.
И ряби беглые курсивы:
стишата ветер нацарапал.

Мангал не трогай – обожжёшься.
Там в красных платьях пляшут черти.
Ты скажешь: “Словно на концерте!” –
и вдруг рукой меня коснёшься.

Что так ласкает в этой гамме?
Дымок шашлычными духами,
а может, ветерок стихами,
а может, бабочка крылами…

Взгляд отпустите по теченью.
И никаким речам не верьте,
лишь фразе “словно на концерте!”,
случайному прикосновенью.

Здесь
мир уходить весь,
лишь ночные есть
звуки.
Ром.
Мы с тобой вдвоём.
И вершат своё
руки.
Тронь
чуточку ладонь
и не проворонь
фугу.
Звук.
Рюмок перестук.
Мы играем друг
друга.
Как
чёток каждый знак –
и острее шпаг
ноты.
Дом
опьянит, как ром.
И гадай потом,
кто ты.

Если поселишь в себе луну,
к тебе сойдутся окрестные волки.
Ты как икона, они как орган, концерт будет долгим.
И даже не надо трогать клавишу ни одну.

Коль приживётся в тебе луна,
от тебя побегут по морям и рекам дорожки.
Словно брызнув в ночи из глаз желтоватых кошки,
искры струнами стали, вибрируют на волнах.

Когда с тобою сживётся твоя луна,
вздрогнешь: а где сонаты, картины, соборы, стихи?
Пойми тогда, что Бетховен вовсе не стал глухим.
Он был полон луной, но услышал, как тихо ушла она.

Услышь – и соната тесна.
Увидь – и картина мала.
В небо нырни – и грудой камней собор.
К родному прильни – и стихи лишь простой узор.

Вот и луны в тебе больше нет.
Ты готов повстречать рассвет.

Купаться в северных озёрах потаённых.
Залечь на южный пляж под пальму с попугаем.
Каскады музыки срываются в каньоны.
Призывна жизнь, как женщина нагая:
то Ренуара, то Тулуз-Лотрека…
И ты со мной вот скоро четверть века.

Упившись западным культурным океаном,
с восточной мудростью принять ручей, как милость.
Сюиты, оперы вдруг поплывут туманом,
чтобы с ручьями обменяться силой.
Призывна жизнь – полёт орла на синем фоне:
представить сложно что-то обнажённей.

Всем этим радуюсь животворящим рекам.
Давно? Давно. Вот скоро четверть века.

… а у Сезанна зелёное яблоко бесится,
хочется в бездну ему сигануть со стола.
Сам он, скрипя, в мастерскую взобрался по лестнице:
волосы дыбом, и роба, и бездна легла.

Ладно, под старость лет подъёмы даются туго.
Верность лишь кисти хранят, ладно, под старость лет.
Яблоки и Сезанн созданы друг для друга,
как Арлекин и Пьеро или как цвет и свет.

… а у Сезанна какие-то грустные женщины.
То ли им хочется счастья, а то ли вина.
Сам, может, лысиной больше, чем славой, увенчанный,
в лужу упал и не в силах подняться со дна.

Стоит ли после лежать, пялясь в закрытые двери?
И умереть, не обняв сына, друзей и жену?
Но с гаком сто лет спустя усталым женщинам верю.
А яблоки на столе уходят на глубину.

Под колким рондо вьюг незрячих,
под силачом-жонглёром смерчем,
под просвист слов и шелест дум
иду.

Под соло для ночных ландшафтов,
под лёгким бризом женских пальцев,
под тем, кто учит петь траву,
живу.

Под вымокшим в дождях осенних,
но сушащим родные слёзы
и продолжающим игру –
умру.

Хоть и крыльев не видно,
но прочувствован взмах,
как пульсация жизней
на ветрах.

Твой день рожденья. Значит, скоро лето.
А как иначе я б узнал об этом?

Ты родилась – и мир взорвался цветом.
А как иначе я б увидел это?

Ты родилась – и птицы ошалели.
А как иначе я б узнал о трелях?

С годами крепче глаз твоих глубины.
А как иначе я б узнал о винах?

Твой день рожденья. Ну, и я с тобой.
А как иначе я б узнал любовь?

Так, может, мы рождаемся любя?
А как иначе я б узнал тебя?

Снега, и сугробов земля не вмещает,
горбата.
Пореже прощайтесь, почаще прощайте,
ребята.
Мороз. Невидимками льдинки влетают
под сердце.
Уймите ваш телек, стихи почитайте
про скерцо.
Метель. И опять ледяные балеты,
заносы.
Влюбляйтесь, впивайтесь и празднуйте лето,
как осы.
Позёмки нас гонят путями земными,
низами.
Нас крылья поднимут, но кто между ними?
Мы сами.
Приникла зима белопёрой пичугой
к окошку.
Смахните морщинки, придвиньтесь друг к другу
немножко…

Две параллельных однажды сольются в дорогу.
Чистой молитве ни стены, ни пол не нужны.
Руки твои – это тёплая наша пирога
в сердце морской ли, земной ли, небесной волны.

Может, это весенний цветок,
увлажнённый рассветной росой.
Может, это осенний листок,
увлажнённый последней грозой.
Может, это весенний цветок
рвётся к небу на всех лепестках.
Может, это осенний листок
распрямляется на ветрах.

(Лёгким движеньем, как чайка в воду,
войти в природу.)

Ну, вот и всё. Ну, вот и тихо.
Ну, вот и вот.
И эта ночь – возможно, прихоть
случайных нот.
Пускай случайностей нет на свете,
а ноты тронь –
и им ответит, как чуткий ветер,
твоя ладонь.
Ещё до звука коснётся флейта
заветных губ.
Теперь, аккорды, свободно лейтесь,
стремитесь вглубь.
Ну, вот и всё. Ну, вот и тихо.
Ну, вот и вот.
И мы с тобой – возможно, прихоть
случайных нот.

В этом доме цветы, в этом доме картины.
Из окна – горизонт и немножечко моря.
Не заходят сюда оды или былины,
лишь волна иногда пробежится по шторе. Отодвинув солёную мокрую ткань,
невидимки в пока ещё тёмную рань,
вышли двое – ночных мотыльков маяками,
сигаретными бегло мелькнув огоньками. Ночь качнулась, словно зала,
опрокинутая Бахом.
А из моря выползала
золотая черепаха.
Для каких-то знойных танцев
лапки проросли лучами.
И о панцирь, и о панцирь
волны бились головами. Увяли цветы, пожухли картины,
разрушился дом.
А двое слились, сделав панцирем спины,
над миром пошли колесом. Когда всё исчезает, выживает лишь тот,
кто с воздушным огнём сливается:
рано утром восстал из невидимых вод –
и как будто весь день над землёю плывёт,
а планеты вокруг не вращаются. Но, если ты один, на луну только воешь,
а солнце – акт любви, и тут нужны двое.

Без воды сохнет земля.
От воды убегает огонь.
А воду волнует воздух.

Воздух то раздует, то задует огонь.
Воздух ветром пробежит по волосам земли.
А то и воду доведёт до дрожи.

Полюбить огонь – в страстях гореть.
Полюбить землю – тело ублажить.
Полюбить воду – плыть да умнеть.
Полюбить воздух – летать да кружить
с прохладным ветерком,
с пустым кошельком,
дурак дураком –
то гася, то разжигая огонь,
то играя с волосами земли,
то воду волнуя…

К зиме я стал остывшею кометой.
Пожухло солнце, вымерзли слова.
Угрюм, как поздней осени рассветы,
и сух, как поздней осени листва.

Но, когда расцветает солнце под собственным светом,
не стоит с его притяженьем земному бороться зря.
Гляди: всё дальше и выше течёт по небу комета
и скоро ручьём вольётся в огненные моря.

Так, может быть, стишата эти
не о зиме и не о лете
и прыгнувшей с земли комете,
ведь понимают даже дети,
что по науке я неправ.
Они о том, как ночью ранней
ты подмигнула с пониманьем,
грызя орешки на диване
и ножки озорно поджав.

Очень медленно за окном ветер проплыл, как птаха.
Тёплые светлые тени нам улыбнулись во мгле.
Словно музыка началась и завершилась Бахом,
и никогда её звуки не прикасались к земле. Послевкусие. Выдох-вдох. Звёздные переборы.
Сквозь полудрёму цикады – дальние колокола.
Тихо музыка поднялась, тронула снегом горы.
Луной, как смычком, по водам, по комнатам провела. В этих комнатах (выдох-вдох) люди жмутся друг к другу –
ночные голые тени, что ломче любых смычков.
Рядом музыка прилегла белой простынной фугой,
но утром упала на пол от наших тревожных снов.

(Мы – жертвы на дне колодца.)
На столике – снедь, вода.
И скатерть белее солнца,
и ножик острее льда. (Любви полутёмной жертвы.)
Асфиксия. Влажно. Близко.
Желанье скользнёт по нервам,
как будто по веткам искра. (Вода замерла, не бьётся.)
И стонами вместо нот
дуэт оголённый льётся –
для тех, кто его поёт. (И я замолкаю первым.)
Со всплеском зеркало треснет.
И я замолкаю первым,
а ты продолжаешь песню. (Мы – жертвы на дне колодца.
Любви полутёмной жертвы.
Вода замерла, не бьётся.
И я замолкаю первым.)

Спешили, чтобы спасти любовь.
Спешили, чтоб уберечь семью.
Чтоб жить с другими, но быть собой.
И спеть успеть, пока о нас споют. И всё бы – маета, пустое дело.
Но ты однажды у окна присела,
на стульчик средь пучины мировой,
устав от месива неврозов и агрессии…
И я сказал: «Спасибо за бездействие.
Нет, мне сейчас не нужно ничего».

Для поддержанья жизненных линий –
три талисмана в моей машине. Тёмный камень – из быстрой вайомингской речки.
Бежала вода, оставляя насечки.
Ах,
помоги, тёмный камень, в моих ежедневных бегах. Светлый найден в одном из глухих миннесотских озёр.
Колыхалась вода, оставляя узор.
Стой.
Помоги, светлый камень, наполнить мой редкий покой. Остаток коралла – с острова Барбадос.
Что-то красное с белою твердью его слилось.
То ли кровь, то ли мясо, а то ли закат, закат…
Но именно он в ладони моей зажат.
Камни не отличают холода от тепла,
а у этого словно память в ссадинах ожила.
Камнями до гроба,
а им навсегда храним.
Мы связаны оба.
Он знает, как быть живым.

Великие фильмы с забытыми песнями.
Великие песни из фильмов забытых…
Вот ты говоришь, будто жизнь – это лестница.
Да нет, лишь ступенька, лишь буква из свитка… О второстепенности тела помыслите,
пока ничего ещё не заболело…
Вот ты говоришь, что депрессии – кислые.
Зачем же ты бродишь душой то и дело?.. Заводят и манят, как клиторы космоса:
не зря нецензурно рифмуются звёзды…
Вот ты всё меня засыпаешь вопросами,
а ягоды рвутся в налившихся гроздьях… Великие люди с безвестными лицами.
Невнятных людей знаменитые лица…
Но ты говоришь: «Все мечтают быть птицами»,
на звёздное небо начав заводиться…

Нет, у времени нету времени.
Речкой горною по камням
к разложению да от семени
перекатываться телам. Ты видишь: бассейны накрыли чехлами,
а лёгкие куртки становятся фоном.
Цветная листва пролегла между нами.
И в сумочках зябко дрожат телефоны. И я чувствую: вроде не помер,
но гляжу на себя с высоты.
И здоров, и как будто бы в коме.
И подснежник такой красоты! Это был очень внятный знак:
просто надо принять как факт,
что осенний холодный душ
не касается наших душ.
… Вот и снова я на земле,
в теле, словно бассейн в чехле.
Только сверху – дождём по темени:
нет, у времени нету времени.

Ощутить бы себя офигенным бароном –
и в зубы заехать клише и канонам:
нарываясь на СПИД, привокзальную снять
волноногую и острозадую блядь.
И жениться на ней, и от неё загулять
с пуританской женой профессора права.
Это будет загул не налево – направо.
Мантру вольную повторяй за мной:
жена женой, а весна весной!
Пусть ни в жене, ни в подруге – ни капельки шарма,
пусть при этом летит вверх тормашками карма,
это блуд ради блуда,
половой декаданс,
экзотичное чудо,
банановый транс!

Только что-то, как солнце, кольнуло иголкой.
Я стою и держу чьи-то руки так долго:
пересохнуть успели уста и ручьи.
И не в силах я выпустить руки – но чьи?
Почему я не вижу лица, непонятно,
или той проститутки, или той пуританки,
или третьей какой-то, десятой, сто пятой!
Только пульс заливается птичьей гортанью.
Там, где видел сады, – непролазные мангры.
Всякий дурень орёт мою вольную мантру.
И бараном барон, и не может понять:
чьи же руки так нужно ему удержать?

Мои лёгкие нынче полощутся, как паруса,
чувствую прану.
Но не корень женьшеня, не химии чудеса.
Змеи в пальцах опасны, и осы опасны в глазах.
Ваджикарана. Углубился в себя – и порезался где-то внутри:
белая рана.
Чтоб её излечить, ты божественной плотью замри.
Полети в Конарак, барельефы любви рассмотри:
ваджикарана! Сталагмитовый фаллос в незримую высь, фантазёр,
тянется рьяно
к оголённым влагалищам высокогорных озёр.
Тяготением этим весь мир вертикально пронзён.
Ваджикарана! А мы с тобой поймали в этом поле
одну волну.
Я, словно баритон за ля бемолем,
к тебе тянусь.
А с неба снова звёздные бураны
метут в окно.
И видит Бог, иной ваджикараны
нам не дано. * Ваджикарана – часть Аюрведы, посвящённая изготовлению афродизиаков.

-- Зря не гляди в мои глаза –
и ничего в них не лови.
В них нету даже пустоты….
На кухне за окном – тигрицею гроза,
в гостиной – вьюг художественный свист,
а в спальне – солнце шпарит с высоты.

-- Но я же помню этот взгляд:
немного дней тому назад
в нём был хотя бы листопад –
унылый, мокрый, но цветной…
Осенним, но побудь со мной!

-- Сядешь на кухне – вспомнишь меня сердитым
(и сразу – краткой весенней грозой омытым).
Сядешь в гостиной – вспомнишь меня печальным
(и сразу – ломким в морозах зимы хрустальной).
В спальне приляжешь – вспомнишь меня довольным
(и сразу – летним, искрящимся, алкогольным).

-- Но осенью был листопад:
я точно помню этот взгляд!
И разноцветные листья плыли –
заброшенные мольберты….
Одни засохли, другие сгнили.
А ты у меня бессмертный.
Чувствую: в доме опять прохладно.
Побудь со мною!
Ведь я дышу глубоко и жадно –
дышу тобою.

Третье утро встаю с чёрной пантерой в черепе.
Сосуды скрипят, словно они из дерева.
На мозге – синяк, в висках – поезда отдалённые.
Окрестные травы дрожат – как вагоны, зелёные.

Апатия. Вижу плесень
на самых изысканных блюдах.
Апатия. Вместо песен –
угрюмые перегуды.
Апатия. Взгляд провожает,
но не раздевает стройные ножки.
Апатия. Вялое жало.
Туман полудрёмы дорожной.

Смешно говорить о лекарствах.
Бессильны твои поцелуи.
Мысли посажены в карцер.
Ландшафт в голове – лунный.

Дальнего поезда чёрная лапа.
Чёрных пантер перестук.
Скрипя, по дощатому узкому трапу
спускаются узники в люк.
И всё же… любимая… не убирай рук…

Плакала среди лета.
Даже шмель был тебе не нужен,
его солнечные секреты,
его низко летящий фьюжн.
И с бутона порхал на бутон
небольшой золотой саксофон.

Плакала ночью, в осень, –
так, что ливень сухим казался.
Хрупким поездом на откосе
он крошился и рассыпался
по окрестным полям и дворам…
Эхом бубна – к промокшим мирам.

Плакала утром зимним.
Соль от слёз оседала снегом.
Мёрзли руки, глаза и бивни.
В колких звёздочках было небо.
Но я слышал: за снежной горой
дальней вьюги присвистнул гобой.

Плакала и весною.
Помню вечер – большой и светлый.
Может, лучше зарыться снова
в шашни, в щебет, в цветы на ветках?
Всё пульсирует, как тромбон:
маяки, голоса, анемон.

Так лови же сезоны и радуйся жизни!
Что ж ты, душенька моя, киснешь?

Айсберг, рушась от слёз, протрещал мне в уши
рассказ о двух свихнувшихся душах.
Они не хотят в нирване с божественным светом сливаться.
Просто им вместе нравится воплощаться.
Древнее душ не ищите даже.
Они купались нагишом на антарктических пляжах,
когда там горячими были ночи, пески и вода:
до льда!

Сколько длинных и кратких жизней на них пришлось:
счастливых, обычных, прожитых вкривь и вкось…
Но ни одной, проведённой врозь.
Хоть порою меж ними такая стояла вражда –
до льда!

Про климат не надо им пудрить мозги:
туда, где глобально теплеет, приходят потом ледники,
а там, где смерзалась магма, теперь цветники.
Пусть всё тает вокруг, они доживут, как всегда,
до льда!

Шансов мало, но хочется, хоть завой,
особенно если юзом машина идёт зимой,
чтоб оказались ими, милая, мы с тобой.
Зависть к ним обжигает меня иногда
до льда!

Айсберг рядился горой – оказался водою.
Мы надоели богам, но им нужны эти двое.
Может, нам всем на этой земле вращаться,
покуда им нравится воплощаться,
пока они бредят, будто людская любовь,
пленив, победила создавших её богов.
А хочешь нащупать нирвану, дотронься тогда
до льда!

Нуждаясь в тепле, протянул к тебе руки –
и тотчас провалился в холодную зону.
Чувствую себя складом атомов и прочих ионов.
Клацают челюстями науки.
Любовь, говорят, чистейшая химия.
Биение сердца отображается линией.
Ночной костёр –
быстрое окисление древесины.
Всё – вздор,
что не имеет следствия и причины.

Стал сочинять стихи, – они распались на смыслы.
Мозг – словно кролик, череп – как холодильник.
Смайлик с костром ты прислала на мой мобильник:
эта информация сожгла меня изнутри – и зависла.

Очнувшись, как только рингтоны зарю пропели,
фото нашёл: ты на детской площадке – улыбка, тени…
Но, чтобы вдвоём покататься на узких качелях,
я должен посадить тебя на колени.
Снова нуждаясь в тепле, тяну к тебе руки.
Привет, науки!

Не надо прощаться, скажите «до встречи».
Паук в янтаре практически вечен.
А мы-то куда живее того паука.
И знаем, что там, за смолистою далью
нам светлые встречи сулит Заянтарье.
Так подмигнём с улыбкой: «Бывай! Пока!»

Нам повезло по жизни: мы слушали плеск озёр,
вдыхали запах любимых, вкушали хмельной разговор,
смотрели, как движутся люди по городам.
Осознавали, не ощущая,
пушинки лет и возраста сваи.
Но что не взлетит над макушкой, то упадёт к ногам.

Наши тела – в золотых саркофагах,
на мирных погостах, в горных оврагах,
разорванные на войне, –
равно как и души, рождались для счастья
с любимыми снова и снова встречаться
внутри янтаря и вовне.

Стойка вибрирует, сетка трепещет,
скалится чьё-то лицо.
Пиво, танцовщицы, милые вещи…
Мячик проходит в кольцо.

Так возвращаемся мы многократно.
Мчимся сквозь сеточку лет.
Вызвав вибрацию, трепет невнятный,
падаем вновь на паркет.

Нас поднимают какие-то руки,
и снова – скачи и летай.
Прыжки через жизни – лекарство от скуки,
спортивный, активный наш рай.

Сравнивать жизнь – лишь плодить зубоскальство.
Но если? В конце-то концов?
Кто там заладил про воду сквозь пальцы?
Мячик проходит в кольцо.

Капли дождя падают в снег.
Что теперь?
Далёкой весны язвительный смех.
Оттепель.
Вьются туманами те, кто нас ждут.
Здравствуйте.
Наши деянья за ними бредут
паствами.

Вечером снова выпадет снег.
Жизнь – утончённый пошивочный цех.
Шаг за шажком, как стежок за стежком,
многоцветные кармы шьём.
Прощайте, родные туманы. Даст бог, не навек.
Возвращайтесь, не мёрзните: вечером выпадет снег.

Но касанье весны останется с нами.
Вот иголка, вот нитка, и мы знаем орнамент.
Чтоб с любимыми рядом быть во всех воплощеньях,
не держи ничью душу своим непрощеньем.

Снежно и холодно.
Пальцы исколоты.
Искрится игла.
Как дела?

Я был на «Титанике».
Мой самолёт разбился в Эверглейдских болотах.
Я отравлен зарином в токийском метро.
Я врезался с размаху в высотные здания.
А просто мне неохота
слишком часто ложиться в удушливый гроб.
И я остаюсь там, где любил и жил, –
Вечно Погибающий Пассажир.

За кем удача – опаздывает на тупиковые рейсы.
За кем удача – удерживает над обрывом авто.
Они заклинают верёвки, жгуты, канаты: подольше вейтесь!
А я держусь за ниточку тоньше нерва, зато
остаюсь там, где любил и жил, –
Вечно Погибающий Пассажир.

Для кого-то я – призрак дорог.
Для кого-то – почти что бог.
А для себя сделал всё, что смог:
остался там, где любил и жил, –
Пассажир.

Страсти по мыслям в шкафах затёрты.
Попсовый роман, попсовый мотив.
Придётся мне, знаешь ли, умирать мёртвым,
а так хотелось умереть живым.

Ностальгирую, знаешь ли, по книгопоклонству:
трёхрублёвой находкой лучился стеллаж.
А сейчас мне уютно в любви, я радуюсь каждому солнцу,
но меня не влечёт не знающий мрака пейзаж.

Ведь останется, знаешь ли, голос твой – и не найдёт адресата.
Дочка выкроит время – и будет смотреть на часы.
Вспомни глупую песню, что вместе любили когда-то,
вспомни эти глухие дороги в полторы полосы…

Не спеши, я дождусь, там во времени нет недостатка.
Перечти томик хокку – особенно те, что про лето.
И у Верхнего озера, на пирсе каком-нибудь шатком,
то ли воздух вдохнёшь, то ль советы мои и приветы.

Жизней, знаешь ли, много, и вечных разлук не бывает.
Кем мы были друг другу и будем друг другу мы – кем?
Поживём ещё здесь: вот волнишка береговая
наши ноги ласкает, и с нею не страшно совсем.

Отдаляясь от мудрости книги, спектакля, офорта,
приближаемся к мудрости камня, ручья и полыни.
И какого рожна ощущать себя, знаешь ли, мёртвым?
Будет время – уйдём. Но живыми. Живыми. Живыми.

Осточертело изъясняться образами.
Кричишь всему сущему: «Ты сущая дрянь!»
Мысли кажутся глупыми и несобранными,
но грациозно, как мухи, в пространстве парят.

«Битлы» мне казались попсой, я любил Judas Priest,
потому как по жизни небросок и с женщинами несмел.
От частого спуска упущенного сливной бачок еле цел,
но каждый раз объявляю вист
всему играющему против меня.
Ведь пред моей Дамой Треф все расчёты – фигня.

Оторвись рассеянно от книжки
и скажи, чтоб я себя берёг.
Страсти – это половые вспышки,
а любовь – слияние дорог.
Свежая рифма, метафора, крученый образ –
задохлись.
Лишь пунктиром пульсирует: надо,
чтобы ты – рядом.
Надо-рядом, надо-рядом: попса с бахромой!
Но больше ничего не звучит, когда тебя ждёшь домой.
И я вистую на голой даме,
потому что люблю голых дам.
Исполняю вальсок на тамтаме, –
и протяжно рыдает тамтам.

У Judas Priest есть две тихих песни:
об ангеле, охраняющем от грешного мира,
и о предутреннем шёпоте.
Нальём барбадосского рома, нарежем салями и сыра,
выпьем за цокот, заглушающий топот.

И будут пляжи-пейзажи: колдуй, Трефовая Дама!
Но дай мне первым услышать тот зов негромкий тамтама –
ароматный, как тропический сок.
Не бойся: это всего лишь вальсок.
Мной самим наигранный вальсок.

Люди хрупче земной коры.
Видишь: женщина в чёрных джинсах,
блики солнца в контактных линзах,
а на свитере – белый мишка,
а на черепе – кожа и стрижка.
Люди хрупче земной коры.

Люди мягче морской воды.
Видишь: юноша в чёрных джинсах,
блики солнца в контактных линзах,
а на свитере – кружка пива,
а на черепе – кожа и грива.
Люди мягче морской воды.

Люди проще лесных огней.
Видишь: парочка в чёрных джинсах.
Видишь: тень погасила линзы.
Видишь: мишка лакает пиво.
Видишь: стрижка ушла под гриву.
Люди проще лесных огней.

Так уж исстари повелось –
череп к черепу, к кости кость.